Новость о решении Архиерейского Собора Русской Зарубежной Церкви (РПЦЗ), признавшего «праведную жизнь» отца Серафима Роуза и начавшего процесс подготовки к его церковному прославлению, вновь поставила в центр внимания дискуссию, которая уже давно проходит через православный мир.

Вокруг фигуры отца Серафима, действительно, всегда присутствовали глубокое духовное почитание и критические суждения, порой весьма суровые, связанные с некоторыми аспектами его биографии, его богословского языка и восприятия его трудов.

Однако обсуждения последних дней показывают, что вопрос касается не только одной конкретной личности. Подлинная тема значительно шире: что в действительности означает признать кого-либо святым?

Канонизация в сознании Церкви — это не нравственная награда и не идеологическая ратификация, а церковное признание жизни, преображённой благодатью.

Поэтому решающий вопрос заключается не в том, соответствует ли отец Серафим Роуз современным культурным веяниям и может ли каждая его богословская формулировка быть принята без оговорок, а в том, может ли вся его жизнь быть признана подлинным свидетельством уподобления Христу.

Именно на этой основе, а не на почве культурной симпатии или антипатии, должно базироваться рассуждение о святости.

Канонизация — не идеологическая ратификация

Один из наиболее очевидных рисков в современном обсуждении состоит в том, что канонизация рассматривается как своего рода моральный или культурный референдум.

Иногда святость пытаются оценивать по категориям, свойственным современному историческому суждению: идеологическая совместимость, языковое соответствие, академическая респектабельность, согласованность с определёнными церковными приверженностями.

Но православная традиция никогда не канонизировала ни безупречную биографию, ни систематическое мышление, лишённое погрешностей.

Церковь прославляет человека, преображённого благодатью.

Путать эти понятия — значит подменять духовное рассуждение формой своего рода постоянного трибунала памяти.

В случае отца Серафима Роуза этот риск проявляется особенно ясно. Для некоторых кругов он стал почти символом определённого «православия сопротивления»: антиэкуменического, антимодерного, радикально полемического по отношению к современному миру.

Иногда его представляют не столько как монаха или пастыря, сколько как культурное знамя, как представителя сопротивления против религиозной и нравственной современности.

Канонизация по таким критериям, безусловно, была бы проблематичной, поскольку превращала бы святость в инструмент идеологической легитимации.

Но существует и противоположный риск: отвергать возможное прославление не на основании подлинного церковного рассуждения о его жизни, а потому, что его фигура кажется неудобной, слишком радикальной или недостаточно совместимой с доминирующим культурным пониманием в некоторых академических или церковных кругах.

В обоих случаях критерий перестаёт быть духовным и становится социологическим.

Вопрос должен состоять не в том, можно ли использовать отца Серафима как символ одной из сторон — консервативной или прогрессивной, — а в том, действительно ли его жизнь стала обращением, где родились покаяние и любовь ко Христу.

Только на этой почве Церковь может судить о святости.

Святость не совпадает с респектабельностью своего времени

Один из самых хрупких критериев при суждении о святости состоит в том, чтобы измерять её через совместимость с господствующим духом эпохи.

Но Священное Писание и история Церкви часто показывают противоположное.

Пророки, например, не были теми, кто утешал: Иеремию обвиняли в пораженчестве, Амоса — в дестабилизации общества, Илию — в том, что он смущает Израиль; Иоанн Креститель воспринимался как фигура скандальная и противоречивая.

И многие святые также были в своё время людьми сложными для понимания и легко подвергались ложному истолкованию, особенно потому, что духовная радикальность редко совпадает с культурной респектабельностью.

Это не означает, что строгость и неоднозначность личности сами по себе являются признаком святости. Но это означает, что Церковь не может принимать в качестве последнего критерия канонизации приемлемость по параметрам современной культуры восприятия.

Отец Серафим Роуз, на мой взгляд, также принадлежит к этой категории духовных личностей, которые не поддаются лёгкому пониманию.

Поэтому церковный вопрос состоит не в том, был ли он «удобным для восприятия», а в том, была ли его радикальность выражением идеологической гордости или подлинной жажды Бога.

Русская традиция хорошо знает эту радикальность

И русская традиция святости даёт красноречивые примеры фигур, которые в своё время казались трудными для понимания и даже неудобными, но которых Церковь впоследствии признала подлинными свидетелями жизни во Христе.

Я имею в виду святителя Игнатия (Брянчанинова), автора чрезвычайно строгих аскетических текстов, которого часто воспринимали как сурового и несовместимого с типом религиозности, в которой человек ищет утешения.

Или святителя Феофана Затворника, чья духовная радикальность и выбор затворничества сделали его фигурой отнюдь не «лёгкой».

Но, возможно, наиболее значимая параллель — это святитель Иоанн (Максимович), святой Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский.

При жизни его обвиняли, ему препятствовали, его считали эксцентричным и слишком радикальным. Многие полагали его «слишком странным», слишком выходящим за рамки обычных церковных схем.

И всё же сегодня он один из наиболее почитаемых святых русской диаспоры, и именно он был одной из духовных фигур, на которые ориентировался отец Серафим Роуз.

Эти примеры напоминают простую, но решающую истину: Церковь признаёт святость человека не потому, что он может утешить или заинтересовать общество, а потому, что в нём Церковь видит присутствие Христа.

Оценивать отца Серафима только в критериях современной реальности — значит забыть именно этот фундаментальный урок русской традиции.

Святой обращённый для современного Запада

Случай отца Серафима Роуза имеет ещё одно решающее измерение: он не является фигурой наследия православной традиции, а американцем XX века, обращённым в Православие.

Этот факт не является второстепенным.

Его история — не для ностальгии диаспоры, а для миссии Церкви.

Отец Серафим не просто хранит полученную память: он свидетельствует о том, что Православие может быть открыто, возлюблено и глубоко прожито даже в самом сердце современного Запада.

В этом смысле его нужно рассматривать не как сохраняющего самобытность, а как обращённого и миссионера.

Его духовная строгость должна читаться также в свете того контекста, из которого он вышел: Америка контркультуры, религиозного нигилизма, фрагментарного духовного поиска и постепенного опустошения традиционного христианства.